Прочитайте, как обстоят дела у сайта Дневников и как вы можете помочь!
×
23:01 

Гаммельнский Птицелов
Миротворец
К месту встречи она опаздывает: спешит, срезает путь по воде, подняв полы длинного шерстяного платья, чтобы не намочить, и на прежде гладкой поверхности озера за ней тянется цепочка кругов, которые расходятся в стороны, постепенно затихая в тумане.
Он уже ждет и, наверное, давно, читает какую-то книгу в бумажной обложке, заедая сюжет леденцами из темно-синей хрустальной конфетницы. Конфетница уже почти пуста, и она едва успевает выхватить ярко-желтую конфетку у него из-под носа.
- Она лимонная. - Предупреждает он, хотя уже поздно.
Ее круглое личико кривится, и, высовывая язык, она отвечает:
- Я так и поняла.
Он улыбается.
Она вздыхает, садится на скамейку по другую сторону стола, вертит головой, чтобы рассмотреть, наконец, место, с которого все начнется.
- Здесь хорошо. - Заключает она.
Ей правда нравится: небольшая беседка с круглым куполом посреди безмятежного озера, укрытого сонным белым туманом. Ей кажется, что беседка появляется из воды, вырастает из нее, и полупрозрачное голубоватое стекло - на самом деле лед. Даже дотрагивается, чтобы проверить, но нет, вроде и не морозит пальцы.
Из воды, вверх по гладким колоннам, тянутся причудливым узором цветы, с лепестками настолько тонкими, что они кажутся прозрачными: сквозь них видны бледные розовые и голубые прожилки, и сиреневая сердцевина, в которой прячется легкий, свежий запах.
Она осторожно дотрагивается до цветов. Они тихо и высоко звенят, как струны на ветру, и наощупь гладкие, как стекло.
Она поднимает голову вверх - сквозь мутное стекло на нее смотрит сумрачное предрассветное небо, которое не спешит светлеть, замерев между дымчатым сизо-серым и блеклым голубым.
- Знаешь, мне в голову приходит только одно слово, когда я здесь.
- И какое?
- Пробуждение.

Она могла бы рассказать, что на языке джерхалльских драконов "пробуждение" звучит как "лассенхан", а в Терсане на старом наречии сказали бы "тьедамсаль", растягивая вторую "а", и что Гнилые говорят "тэллар" Но она думает, что это все не то. Ей кажется, что "пробуждение", самое обычное и знакомое слово, звучит лучше. И что когда мир заселят первые люди, они, несомненно, переведут это словно на свой язык.
Перекатывая на губах Имена, она пытается подобрать то, которое могло бы звучать на еще не рожденном языке. Ее горло полно шипящих и свистящих звуков, с каким появляется ветер, но в этом месте ветру места не то чтобы нет - но здесь он другой; острые, режущие слога царапают язык, как камни, которые раскалываются от мороза - но здесь теплее, здесь не темно, просто сумрачно; внутри нее треск и шепот, но все не то.
И, кажется, наконец находит:
- Армелл.
... Но она все еще не уверена, то ли это имя?

@темы: Мастерская, Армелл

URL
Комментарии
2012-02-26 в 00:39 

tailortale
Мир Пробуждения - ничего, если я так? - сейчас почти пуст; ветер здесь не похож на ветра Хемара-Хетхи, вольные и дикие. Здешний ветер зовут Аэн, и он тих и безмятежен, и смотрит вовнутрь себя. Он бродит, сонный, меж высоких белых трав на Полях Мертвых, шелестит ими, нежно дотрагиваясь до острой кромки листа, которая иных ранит до крови, а под ладонью Аэн лишь пригибается ниже и будто мурлычет.
В то время, как другие ветра пляшут свои варварские танцы, Аэн шагает, неслышимый, невидимый, и лишь сладкий, влажный запах бессмертника следует за ним.

Черт. Что-то не то. Да?

2012-02-26 в 08:51 

Ten Thousand Troubles
романтические стремления делают оборудование неэффективным
Черт. Что-то не то. Да?
Не совсем то.

Новый мир окрашен в светлые холодные тона: голубой, сизый, молочный, чуть-чуть светло-сиреневый. Там даже лето очень бледное и блеклое: светлый яблочно-зеленый, теплый бледно-желтый; летом светло даже ночью - как в Питере бывает на белые ночи; много серого - камни, земля, пыль. Осень - сепия.
Зимой выпадает много снега - так много, что ночи тоже белые, потому что лунный свет отражается от снега. (Когай)

Небо над головой – светло-голубое. Неяркое, но совершенно непохожее на пасмурное.
Ночи светлы, и, кроме звезд, их озаряют две луны. Большую называют Нойле, маленькую – Ойле. Когда для Нойле наступает полнолуние, Ойле еще остается тонким серпиком. Их еще зовут Старшая и Младшая – они сестры, а брат их – дневное светило.

...если забраться на крышу беседки, а потом еще выше, по воздушным течениям, станет видно – начало мира находится в краю низких и старых гор, холмов, озер и рек. Леса окрашены в оттенки между зеленым и голубым. Вдали виднеется первый город. Его здания похожи на беседку (ей две тысячи лет, а город моложе), такие же легкие и изящные.
Узоры на стенах и стеклянные цветы.

2012-02-29 в 01:23 

tailortale
Ааааа, черт, не могу поймать историю.
Ладно. Еще раз.

Город поднимается вверх по подножию горы. Улицы города иногда бывают такими крутыми, что по ним пускают фуникулеры, которые неспешно везут пассажиров мимо бледных молчаливых домов, по чьим стенам поднимается туманный плющ - так в народе называют эти цветы.
К вечеру, в сиреневых сумерках, на улицах зажигаются бумажные фонарики, которые освещают город, словно мерцающие светлячки. Ночи в Армелле светлые, и фонарики не очень-то нужны - разве чтоБы было удобнее разглядывать названия улиц, написанные причудливым шрифтом на указательных столбах, которые стоят на перекрестках.
В городе семь тысяч жителей, и половина из них - призраки. Они неотличимы от обычных людей: те же большие, чуть раскосые глаза, цкрашающие узкие, невыразительные лица; то же сложение тела - изящные, длинные руки, узкие плечи и бедра, ровные спины; та же одежда: белый и голубой шелк, глубокий синий бархат, теплая серая шерсть. Единственное отличие: призраки исчезают. Рано или подзно, так или иначе. И никогда не возвращаются.
Они появляются всегда неожиданно: занимают пустующие дома, которых в городе полным-полно, знают соседей по именам, имеют любимые закусочные, где по обыкновению завракают перед работой, и могут подсказать, как добраться до центральной библиотеки. Призраки даже не появляются - они будто всегда были, жили здесь, и так твердо и наивно в этом уверены, что начинаешь им верить. И только кода они исчезают, понимаешь, что это был не совсем обычный человек.
По городу ходит множество теорий о призраках. Одни говорят, что эти ребята - сновидцы, которых случайно сюда занесло; другие - что это такие же люди, только еще не родившиеся, или, наоборот, уже умершие; третьи тоже считают призраков самыми обычными людьми, которые просто любят путешествовать и ищут место, где могли бы остаться навсегда; четвертые говорят, что это люди из мест, которых еще нет на карте Армелла - им не куда податься, вот они и живут в городе, до тех пор, пока не придет время для их историй.
Одни из призраков появляются почти сразу, как исчезают; другие живут в городе много лет: учатся, работают, заводят семью. А однажды утром растворяются, как туман, и все.
Люди к призракам относятся снисходительно и даже равнодушно: а как иначе, если они совсем неотличимы от нормальных горожан? Да и сами - такие же жители, как и остальные?
Случаются, конечно, неприятные истории, вроде той, когда парень познакомился с девушкой и пригласил на свидание, а та растаяла сразу же после первого поцелуя. В прямом смысле: обернулась туманом и исчезла, оставив беднягу с разбитым сердцем.
Или про студента, который несколько лет учился в университете, а на последнем курсе исчез прямо посреди экзамена; переволновался, видимо.
Но такие истории случаются нечасто. А к призракам - привыкли.

Нет. Не могу. Не получается.
У меня этот мир вообще не видится. В смысле - я не представляю здесь никого живого. Просто не могу.
Аааааа, черт. =____=
извини.

2012-02-29 в 01:58 

Ten Thousand Troubles
романтические стремления делают оборудование неэффективным
Никто и не говорит, что там должен быть кто-то живой.

2012-02-29 в 01:59 

tailortale
Чай-чайн, ага. Там только дома и цветы?

Нет, серьезно. Не получается.
Хоть землю грызи.

2012-02-29 в 02:06 

Ten Thousand Troubles
романтические стремления делают оборудование неэффективным
Эх.

2012-02-29 в 02:08 

tailortale
Угум. Пичалька.

Странно получается. Я вижу мир в целом, но когда начинаю задумываться о деталях, то получается какая-то ерунда.
А у тебя с этим как?

2012-02-29 в 02:13 

Ten Thousand Troubles
романтические стремления делают оборудование неэффективным
Похоже.
Но мне он все равно нравится.

2012-02-29 в 02:16 

tailortale
Чай-чайн, самое обидное - мне он тоже нравится.
Но он... Какой-то неживой, что ли? Красивый, но неживой.

2012-05-13 в 03:01 

tailortale
Еще одна попытка

Сэн внешне типичный айлах: невысокий, тонкий, светлый, словно серебряная струна, с огромными прозрачными глазами с темно-синими крапушками вокруг зрачка.
Когда Ойла - надо же было родителям назвать ее в честь ночного светила? - смотрит на него, ей почти страшно: вдруг ветер унесет? Он же такой тощий, одежда мешком висит. Даже штаны, которые по идее должны облегать ноги, словно вторая кожа, и те спадают. Еще и длинноваты, собираются у лодыжек в складки. А в собственном "ассаре" - длинная рубашка с узкими рукавами - вообще чуть ли не тонет. Сапоги чуть ли не разваливаются.
Одежда - это еще ладно. Но волосы, но лицо! Сэн коротко стрижен, почти под ноль, хотя у айлах традиционно мужчины носят волосы до плеч, а женщины - минимум до пояса. И на лице с рождения носят татуировку, обозначающую принадлежность к клану. У Сэна тоже есть: изящные завитки на щеке тянутся до самого виска, складываясь в цветок горечавки. Но на другой стороне лица Сэн сделал еще одну татуировку: бессмысленные, резкие, ломаные линии, которые на деле - лишь невнятный какой-то рисунок. Ойле как-то спросила, что означает этот рисунок, а Сэн только ответил "ничего. просто захотелось"
Ойле решительно непонятно, как такое недоразумение - и известный на весь Утренний Континент - Аэдэллэ - зодчий. Ойле решительно не верится, что этот бессовестный раздолбай может высечь из прозрачного голубого камня туманный плющ, от настоящего отличимый только наощупь - хотя видела ведь колонны Дома Покоя, сплошь украшенные его работой!
- Ойле, Ойле, Ойле, - зовет ее Сэн, насмешливо морщит длинный тонкий нос, - моя милая Ойле, отчего ты так хмуришься?
- Ничего. - Отвечает девушка. - Просто задумалась.

Ойла - самая настоящая тэллэ: крохотная, хрупкая, словно бутон бессмертника. Волосы ее наполовину седы, наполовину - бледное золото, а глаза синие, с поволокой. Сэн бы не назвал ее красивой, но она была удивительна: затянутая в узкие свои длинные платья с широкими летящими рукавами, закованная в броню приличия. Все тэллэ такие, Сэн знает, Ойла еще терпимый представитель этой расы. Во всяком случае, она никого не пытается переучивать и воспитывать, хотя явно неодобряет его неряшливый вид и некоторую разболтанность. За это Сэн ей премного благодарен.
Сэн забывает обо всем, когда Ойла движется. Каждый взмах ее руки, каждый ее жест, шаг - песня. Тэллэ вообще всегда очень изящны, даже больные трехсотлетние старики, но Ойла просто невероятна; ее движения плавны и исполнены грации, и Сэну чудится, когда она движет рукой, будто по колонне поднимается каменник, обвивая своими тонким стеблем холодный цитринит. Когда она поворачивает голову, слегка приподнимая подбородок, Сэн думает о том, как небрежно качает ветер бледные травы на равнинах мертвых. Стоит Ойле приоткрыть рот, Сэн вспоминает о том, как раскрываются бледно-розовые бутоны семилистника в ленивом свете утреннего солнца.
Сэн и приехал в Аллэнэ, столицу Наэйе, государства тэллэ. За вдохновением, за воплощенным изяществом, простым смертным недоступным. И нашел Ойлу - довольно странное имя для тэллэ, но такое забавное! Сэн потратил почти месяц, уговаривая строптивую преподавательницу искусства лозы - как это ей подходило! - быть его музой. Потому что только когда она была рядом, когда она двигалась, - только тогда перед внутренним взором Сэна распускались светлые прозрачные цветы, обретая позже форму в камне. Живая природа никогда так не вдохновляла зодчего - как и всякий айлах он воспринимал мир через посредника: человека, который казался ему воплощением того или иного явления. Так тэллэ для него расцветали, тянулись ввысь, вились, словно дикие побеги бломорника, распускались бледными золотыми лепестками. А юрны, восточное племя, смотрели на него лунными глазами, улыбаясь ночными блеклыми улыбками, а голос их сонно стрекотали, словно полуночный мир. Сородичи Сэна для него были проводниками в раннее утро: выцветшее, тихое, когда каждый шорох кажется приглушенным и неестественным. Когда темные предметы кажутся нарисованными чернилами, а светлые - невнятно белеют, и приходится щуриться, чтобы разобрать детали.
Ойла хмурит широкие брови: лепестки туманника поникают от жары.
-Ойле, Ойле, Ойле, - напевает Сэн, - моя милая Ойле, отчего ты так хмуришься?

   

Мастерская

главная